ГЛАВА 4

Федя встал и, погрозив старухе кулаком, вышел из двора. Он стоял на остановке и думал: "Какая все-таки сука наградила меня этой болячкой? Если бы дело было в деньгах, потраченных на лекарства…", но это мы, собственно, уже знаем. За этими мыслями мы и застали нашего героя в самом начале повествования.
Подошел трамвай. Федя зашел в него и сел позади двух парней, по виду студентов-гуманитариев, которые оживленно беседовали.
- Очень любопытные вещи я нашел в его дневниках, - говорил один из них, - Кафка писал, что, мол, встретить женщину, которая бы тебя понимала, значит обрести точку опоры, обрести Бога. Это еще до того как он встретил эту свою Милену. А потом он писал ей в письме что-то типа: "Я люблю весь мир, потому что я люблю тебя".
- Интересно, - отвечал другой. - Я что-то подобное недавно встречал, погоди. А, точно! Я недавно листал книжицу, что-то о карме, об ауре, так там, в общем, такая идея, что нужно в первую очередь, конечно же, любить Бога, но делать это можно через женщину, через творчество, через работу, семью и так далее, главное, не зацикливаться ни на чем земном, ничего не абсолютизировать, а то накажут.
- Кто накажет?
- Ну, я ж тебе говорю: карма, Бог и все такое.
- Да, понятно.
- Там еще интересная идея насчет гомосексуалистов. Большинство из них сильно зацеплены за искусство, от этого гордыня, ревность, все негативные эмоции. И поэтому любовь к женщине им вроде как недоступна. Хотя, возможно, я перевираю.
- Из-за искусства? - недоверчиво переспросил парень.
- Из-за зацепленности, привязки. От этого все беды.
- Простите, - вмешался в разговор Федя, - как филологи, а вы ведь филологи, вы не можете не согласиться с существованием связи между словами "беды", "педы" и "кеды".
Парни удивленно переглянулись.
- Какие еще "педы"? - спросил один их них, тот, который говорил о дневниках Кафки.
- Ну, педы, педерасты - вы ведь об этом говорили? - уточнил Федя.
- Нам выходить, - парень, говоривший о карме, постарался незаметно пнуть приятеля ногой.
- Эй, подождите, я серьезно… - не унимался Федя, но студенты уже вышли.
"Кедагоги сраные" - выругался Федя и повернулся к окну. На окно была наклеена небольшая афиша. Она вещала:

Авангардный театр
при клубе завода " Стальканат "

пьеса-фарс

Плоды Нелюбви
или
Новые Приключения Розенкранца и Гильденстерна

- Остановка "Завод Стальканат"! - объявил голос водителя трамвая, и Федя поспешно вышел.
Клуб был почти пуст. Федя выбрал себе место во втором ряду, рядом с каким-то стариком, судя по всему, из того типа стариков-театралов, которые не пропускают ни одного спектакля, ни одной пьесы или оперы, но ни одной же и не помнят, да и вряд ли что-то понимают. Федя сел, достал из футляра очки, протер их, надел и стал осматриваться по сторонам.
- Очки все же безобразно старят! - весело обратился он к своему соседу.
Старик вздрогнул от неожиданности.
- Когда я без очков, - продолжал свою шутку Федя, - все женщины выглядят гораздо моложе! - он подмигнул старику.
Тот глупо заулыбался и прошамкал: "М-м-да, м-м-да!"
На сцене были бедненькие и достаточно условные декорации замка и какой-то неопределенный пейзаж на заднике, типа "темный лес, высокие горы". Тихонько заиграла григорианская музыка и на сцену вышли двое актеров шекспировской эпохи. Федя понял, что это и есть Розенкранц и Гильденстерн.

Розенкранц: День дарит свет,
А ночь, известно, тьму.
Таков расклад.
Любовь же, судя по всему,
Нам дарит чад.
Ты слушаешь ли, друг?
В любовь ты веришь?

Гильденстерн: Да.
Но только в толк я не возьму,
К чему ведешь ты?

Розенкранц: Ерунда,
В два счета объясню!
Итак:
Плод дня есть свет,
А плод не дня есть мрак.
И коль любви плод - дети,
То должен быть плод нелюбви на свете!

Они приближаются к замку, у ворот стоит принц.

Гильденстерн: Друг Гамлет! Как дела?

Гамлет: Херово. Я не в себе.

Розенкранц: Ну, это, брат, не ново!
И что на этот раз?
Перекурил? Напился?

Гамлет: Нет, не от этого мой разум помутился.
Я болен сильно. И дела
Наверно были б очень плохи.
Но зелье знахарка дала
И вот лечусь…

Гильденстерн: Но, Гамлет, погоди…
Ты не в себе, я понял, от недуга?

Гамлет: Нет-нет. Причина в снадобье,
В лекарственном отваре.
Он голову кружит,
Видения мелькают,
Я в ударе!

Розенкранц: Но все же какова болезнь?

Гамлет: Болезнь…
Ах, Розенкранц, оно вам надо?

Розенкранц: Ведь я твой друг, скажи!

Гамлет: Трихомонада.

Розенкранц и Гильденстерн удивленно переглядываются.

хором: Офелия!?

Гамлет: О, нет!
С Офелией расстался я давно.
С тех пор уже прокисло
Трехлетней давности вино.

Гильденстерн: Так кто она?

Гамлет: Секрет.
Секрет и для меня, увы,
Подружек, как известно много
У сына нынешней вдовы.

Гильденстерн: Да, кстати, как семья?
Как мать?
Отец, я слышал, умер…

Гамлет: Убили. Но вчера
Он мне при свете звезд явился.

Гильденстерн Розенкранцу (тихо):
И вправду разум помутился

Розенкранц (тоже тихо):
Все снадобье!
Та ведьма знает толк.

Гильденстерн: Головку лечит, голову калечит.

Гамлет: Что-что?

Гильденстерн: Нет-нет, мы меж собой.

Гамлет: Потише!
Он вас слышит!

Розенкранц и Гильденстерн (хором):
Кто?!

Гамлет: Мой отец.
Глядите, он на крыше.

Розенкранц, подмигивая Гильденстерну (громко):
Ну, ладно, мы пойдем
Мешать не будем встрече.
Где сын беседует с отцом,
Друзьям, как видно, делать неча!

Гамлет остается у ворот и смотрит куда-то вверх, Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Гильденстерн: Сошел с ума! Подумать только!

Розенкранц: Так лечит нелюбовь настойка.

Гильденстерн: Что? Зелье знахарки - от нелюбви?
Причем тут нелюбовь?
Тут просто "се ля ви!"

Розенкранц: Да-да, все просто, Гильденстерн.
Как видишь, по трудам награда:
Свет подарить, способен день,
Плод нелюбви - трихомонада.

Гильденстерн: Лечить болезнь задумал он
И навсегда ума лишен.

Занавес закрылся, а зрители все продолжали аплодировать и трижды вызывали актеров на поклон.
- Ну, как вам это? - Федя снова обратился к своему соседу. - Не правда ли все настоящие произведения искусства заставляют сопереживать. И в некоторых героях непременно видишь себя.
- М-м-да, м-м-да, - прошамкал дед.
- Разрешите откланяться! - Федя взял под козырек и вышел из помещения клуба.
- М-м-да, м-м-да, - повторил ему вслед старый театрал.

ГЛАВА 5

В Фединой голове до сих пор были свежи воспоминания о только что съеденной духовной пище, и медленно пережевывая ее, он не заметил, как оказался сидящим на скамейке в одном из городских скверов прямо перед обшарпанным памятником какому-то еврейскому поэту. В руке у Феди была непонятно откуда взявшаяся бутылка пива "Черномор".
Федя стал разглядывать памятник, отмечая гордо сидящего воробья на макушке поэта. Поэт же, выставив вперед ногу в ботинке, читал в пространство свой очередной стих. Ботинок напомнил Феде его сон и он резко наклонился, чтобы взглянуть на свою обувь, ожидая увидеть там кеды. Но нет, на нем были его старые туфли фирмы "SALAMANDER" китайского производства, и он успокоился.
Когда он наклонился, из кармана высыпалось немного семечек. Их он купил по дороге из клуба, но где именно и когда, он вспомнить не мог в силу своей сегодняшней рассеянности. Федя запустил руку в карман и стал методично щелкать семечки, расплевывая шелуху направо и налево.
Он вспомнил о своем позавчерашнем разговоре с другом о правильности ритуала крещения. Друг, ставший на позиции догм, говорил, что креститься нужно только справа налево и никак иначе, на что Федя, менее склонный к религиозности, спрашивал, а что, мол, если человек - левша. Этот необычный аргумент привел друга в замешательство, но, не желая так быстро сдавать свои позиции, он еще более углубился в догмы и отвечал, что все люди с детства одинаковы, а левшы - просто дебилы, которых с детства не приучили делать все, как положено, правой рукой. Разговор приобрел иное направление, но, поспорив немного по поводу левшей и правшей, Федя хитро спросил:
- А вот что, если человек, с детства искренне верующий, пошел на фронт, со святой, естественно, целью: защищать Отчизну, а там ему оторвало взрывом правую руку. Так это ему теперь вообще не креститься, или, может быть, - тут он лукаво подмигнул другу, - все-таки, можно левой?
Дальше Федя не хотел вспоминать, потому, что друг обозлился и вмазал ему в глаз кулаком, выгнав потом за дверь, что, кстати, совсем не приличествовало человеку верующему. Поэтому Федя постарался думать о другом.
Тема христианства навеяла ему воспоминания о чем-то патриархальном, душевном, и в его голове всплыла такая картинка из детства: зеленый луг, кот срет на огороде, на лугу стоят деревянные козлы, а на них - большая железнодорожная шпала. Около нее стоят Федя П. и его дед, друг напротив друга и пилят ее большой двуручной пилой. Дед пыхтит вонючей папироской, которую он любовно называет "папердоска" и время от времени, останавливаясь отдохнуть, с нежность похлопывает маленького Федю по голове, приговаривая:
- А знаешь, Федот, как называется эта пила? "Дружба-2". А знаешь, почему? Потому что нас двое, и мы - друзья!
На что Федя робко возражает.
- Но ведь "Дружба-2" - это бензопила. Как же так, дед?
- А ты плесни на нее бензина, и будет бензопила. Все вы П., такие любознательные, - ворчит дед и добавляет:
- М-м-да, М-м-да!
Федя вздрогнул и очнулся от мыслей о детстве. Повернув голову влево, он увидел давешнего старого театрала, непонятно когда подсевшего рядом на его скамейку. К Феде опять вернулась его игривость.
- Ну как, понравилась пьеска-то? - толкнул он, шутя, старичка локтем в бок.
- М-м-да! - проговорил тот и, немного подумав, добавил, - м-да!
- М-да - м-да - пизда, - передразнил его Федя. - Ни хрена-то ты не понимаешь, дед. Ходишь все на свои спектакли, про любовь там смотришь, а у самого уже давно, наверное, никакой любви нет. А, может, она и ни к чему, - задумчиво продолжал он, несколько забыв про старика. - На фига эта самая любовь нужна, если нету от нее никакого проку. Вот сижу я здесь, мне клево, а будь рядом баба какая, так я должен побежать, мороженое ей купить, развлекать ее, чтобы ей скучно, блин, не стало. Вот тягомотина.
- Кстати, дед, хочешь семечек? - обратился он к театралу.
- М-м-да, - ответил тот, и Федя сыпанул ему горсть.
Дедок задумчиво засунул одну семечку в рот и стал шамкать, достав в это время из кармана пиджака театральную программку. Потом он, не спеша, вынул из того же кармана синий футляр для очков с трещиной посередине и надписью: "Карден". Раскрыл его и Федя разглядел там очки с резинкой вместо дужек и два аккуратно сложенных пополам рубля.
- А вот снять бы нам сейчас телку, как ты думаешь, дед? - спросил Федя театрала, не заботясь о том, что он ответит, так как знал этот ответ заранее. Тот же, нацепив очки на лысину, просматривал программку, напевая под нос избитую мелодию, перемежая ее свои неизменным "М-да, м-да".
Скамейку напротив оккупировала группа молодых людей, по всей видимости, студентов. Федя узнал среди них давешних любителей литературы из трамвая и, поэтому, оставив в сторону возню с театралом, принялся глазеть на них.
- Вон тот дебил из трамвая, - кивнув в сторону Феди головой, сказал один из студентов друзьям.
- Какой-то бред нам загонял про педиков.
Не желая ждать вызова, Федя первый обратился к студентам, крикнув: "Эй, мучачи! Кэ ора эс?"
- Синко, морикон! - ответили те.
- Синко? Блядь! - отозвался Федя и, хлопнув себя по коленям, лихорадочно подумал: мне уже давно пора было выпить эти пилюли.
Он достал из кармана пачку таблеток, отломил несколько, затем выдавил капсулу из другой пачки, закинул все в рот и запил пивом.
"Barba crescit, caput nescit!" - сказал он вслух и, уже слушая обыкновенное "м-м-да - м-м-да" театрала, повертел в руках коробочку от таблеток и рассеянно прочел: "Во время применения лекарства употребление алкоголя категорически запрещено".
"Вот, бля! Ну, где же моя caput, в конце концов?" - подумал он.
Студенты тем временем встали со своей скамеечки. Посмеиваясь и переговариваясь между собой, они подошли к Феде с явным намерением поприкалывать странного чудика. Их было много и у них это могло вполне получиться. Поэтому Федор стал действовать решительно. Отпив еще глоток пива, он резко вскочил ногами на скамейку и, обращаясь к удивленной толпе студентов, с выражением продекламировал:

Давайте трахаться в цветах
И целовать друг другу жопы,
Курить траву, и, пусть нам гопы
Не нагоняют вещий страх!

Сбитые с толку, студенты засмеялись и зааплодировали. Не давая им опомниться, Федор сказал: "Ну, теперь нам пора!" и, взяв под руку театрала, стремительно скрылся с ним в глубине парка.

***