(путевые заметки на маршруте Одесса-Киев-Одесса)

1.

С чего начинается путешествие в другой город? С разбитых застоем, невзрачных железнодорожных подъездов к нему, со здания ли вокзала, с главной ли, культовой-центральной улицы? С чего в данном случае начинается - Киев? Наверное, все-таки, с оттягивающего плечи рюкзака, набитого книгами и черновиками, с ночного одесского вокзала, с плацкартного вагона, со своего законного platz-места в нем. Поезд вкрадчив и тих, он трогается по расписанию, но всегда как-то неожиданно, незаметно. Это все замечают. Момент начала движения неуловим, расплывчат - как желтый свет фонарей за нечистым стеклом, как лицо проводника - потом не узнаю его, не вспомню. Как отблески на подстаканнике, в котором принесут потом чай. Путешествие в Киев начинается с узнавания своих, одесских подъездных задворок - вот по мосту проехали над Черноморской дорогой, вот изъязвленный разрухой "Краян" (завод имени Январского восстания), вот станция Одесса-Малая, за ней - Одесса-Поездная, а потом уже ничего не разобрать в темноте - мы встукиваемся, въезжаем в полночь.
Проверены билеты, плещется чай в стакане рядом с походным бутербродом, белым застелены полки. Полки - как некая подготовка к вечности - не пугайтесь! - к моргу, к бесплодному лежанию на узком и неудобном, но кто задумывается об этом, когда - путешествие, когда столько нового, столько радостного впереди. Неистребим путевой оптимизм! Как бы не было, темно за окном, все равно его мрачный ночной квадрат притягивает, туманит - он разглядит, запомнит. Стук колес убаюкивает и будит одновременно. Не-спать-пать, не-спать-пать-пать… Что выхватишь взглядом - всё твое. Через час ночного пути делиться впечатлениями практически не с кем. Кто спит на своем platz'у, кто договаривает, допивает и доедает ушедший назад по колее день. Я смотрю в окно - самое мудрое бессмысленное занятие. Поезд пишет стихи:
е-дим в ки-ев ки-ив ки-ив
слы-шим го-лас ви-ив ви-ив
па-па-дни-ми-ти
па-па-пад-ни-ми-ти
Он не знает букв, и правил орфографии тоже. Только звуки знает, и ночь, и количество шпал от Одессы до Киева - назубок. Грамота у него своя, и всю ночь напролет я не сплю - пытаюсь сопоставить его букварь со своим, чтобы составить какой-никакой разговорник. Я ведь тоже выстукиваю - у меня есть сердце. И теперь пишу уже я:
соснами воздух до блеска выметен
обсидианового
и чёртик лохматый
уцепился
за хвост состава…
Тот еще, от пушкинских бесов оставшийся, маленький черт. Он сойдет (слетит?) с крыши вагона глубокой ночью, перепрыгнув на парус фрегата - серого на фоне набухшей, созревшей тьмы, обрастающей клочьями тумана…
Утром я спрошу у проводника:
- Скажите пожалуйста, ночью остановка была. Стояли долго. Там был огромный дом … старинный… кружевной…
И он ответит мне буднично:
- Это здание вокзала. В Жмеринке. Кофе будете?

2.

Утро. И вот они, отслужившие свою заутреню - сосны. Много-много. Как в сказке. Со сна ли, от неизменного ли восхищения всем хвойным, зеленым и вечным кажутся они много выше наших южных дерев - выше тополей и акаций, выше патриархов-платанов?
- Со-сна сосна со-сна сосна, - говорит мне "доброе утро" поезд. Я молча киваю ему - в такт движению - и снова прилипаю к окну. Пути осталось совсем немного, часа полтора, и до побудки нужно еще многое успеть увидеть: и россыпи веселых домишек, и некий водоем, синий-синий, как небо. Заметить на высоком стволе мохнатую рукодельную великанью шапку - гнездо аиста. А некоторое количество шпал спустя, на другом уже дереве и в другом гнезде - самого аиста, настоящего, не из песни Софии Ротару. Он сидит на гнезде ко мне в профиль, не шелохнувшись, он - египтянин.
До Киева - уже меньше часа. Заспанные, шатаются по вагону одесситы, киевляне и прочие временные в поезде поселенцы. Две белочки-проводницы снуют по плацкарте - разносят кофе и чай, будят все еще спящих, собирают белье. Распахнется крылом на секунду-другую простынка и сникнет, ловко перехваченная рукой. Буруны одеял и матрацы превращаются в скатки, и, ненужные уже боле, отправляются на самые высокие полки.
И за утренней суетой незамеченными остаются подъезды к столице - голые, неопознаваемые без листвы деревья, вереницы стен, стеночек и гаражных застенков отгораживающих - кого? - от железнодорожных путей. Невнятные пейзажики урбанистического толка кажутся бесконечными, и нетерпению нет конца, но - вот он, вокзал. Приехали.
- Выходим, граждане. Киев.

3.

Столичный железнодорожный вокзал - дело для человека с некоторыми признаками пространственного кретинизма сложноватое. Он и - верхний, и - нижний, и поэтому немного Дантовский, со своими Флегетонами… . Одесский, конечно же, роднее и потому понятнее и меньше. Он не задерживает, не заставляет покружить по исполинским залам - он сразу направляет в город.
Пока мы ищем камеру хранения, вспоминаем векторы движения по киевскому вокзалу, трое бросаются нам наперерез. Они растеряны и раздражены, но в глазах все же теплится еще надежда:
- Скажите, как отсюда выйти? - спрашивает один.
- Только не к "Макдональдсу"! - кричит другой.
Третий - молчит. Наверное, он понимает, что и в этот раз неизбежен - "Макдональдс".
- А куда вам надо? - спрашиваю я, как спрашивают все одесситы любого, кто обращается к ним с вопросом "как пройти-выйти-попасть", и, спохватившись вдруг, развожу руками:
- Я не знаю.
Ведь нам - к "Макдональдсу"…

4.

Станция метро "Вокзальная" - новая отправная точка. Путешествие в путешествии. И снова поневоле вспомнишь Данте. Пока эскалатор бережет силу ног - еще успеют набегаться по столице до вечернего поезда - можно многое вспомнить, передумать о многом. Я беззастенчиво разглядываю лица проезжающих мимо меня - вверх. Мне можно - по праву приезжего, по праву собирателя нравов и отчасти - писателя. Разглядываю, с усмешкой думая о том, что стоило бы ввести в правила пользования метрополитеном еще одно: "Запрещается пристально разглядывать лица пассажиров противоположного эскалатора". Как-то так. Начальственные правила мне не очень удаются. И я жалею киевлян, которые каждое утро подвергаются пытке рассматривания - сколько таких, как я, ежедневно навещает столицу?
В Одессе тоже был когда-то эскалатор. Так как он был один, то можно даже написать - Эскалатор. Он был параллелен знаменитой Потемкинской лестнице. В прямом и переносном смысле. Каждый, кто уже сосчитал количество ступеней "восьмого-девятого" чуда света, налюбовался видами морского вокзала и порта, и вообще не спортсмен, с удовольствием экономил время и силы, возносясь на чуде техники прямо на Приморский бульвар с Приморской улицы - или, наоборот, с бала на корабль. Как на Потемкинской снимали бессмертный эйзенштейновский "Броненосец", так после событий 1991 года на одесском эскалаторе можно было бы снимать очередной кинематографический шедевр - о сдаче в небытие мечт о светлом социалистическом будущем. Вместо коляски можно было бы пустить по ступеням кравчучку - в небытие, вниз. Но эскалатор без советского строя долго не протянул. Поработал по инерции какое-то время, потом был остановлен рачителями и закрыт на ремонт, который - по сценарию 2000-х - превратился в разруху, а потом и вовсе, уже в эпоху "помаранцев", в нечто страшное и одесситами нелюбимое - в фуникулёр. Его, между прочим, переименовали в "фурункулёз" и стали избегать по возможности.
Киевляне - берегите эскалаторы! Это поначалу кажется, что их много…
И еще - киевский метрополитен пахнет Питером.

5.

Летим в метро на "Золотые ворота". Киевляне отличаются от приезжих не только лицами - более сосредоточенными, более суровыми. Они практически не держатся в вагончиках метро за те самые поручни, за которые нервически хватаемся мы. Это я замечу и озвучу по одесской привычке на полвагончика уже вечером, по пути на вокзал, а пока мы качаемся, стоим поперек, а не вдоль движения - мы отвыкаем от поезда, привыкаем к стольному граду. В привычном приморском все проще.
"Золотые ворота" - неизменно - встречают уютом свободных скамеек и голубиного говорка. Не удержавшись, начинаю кормить птиц, и снова спохватываюсь (не дома же!) - однажды неосторожная стая киевских голубей летела за мной мелкими перебежками квартала четыре. Именно отсюда начинается наш однодневный забег - побег из Одессы? - по Киеву, с Владимирской. Мимо дома, где жил Васнецов, мимо дома, где жил Гашек, мимо дома, где жил Врубель. Настоящий Врубель! И у нас, в Одессе, жил. На Софиевской улице, дом 18.
Зеленеет куполами София в нежных голубых кружевах. Хмельницкий потрясает булавой - тоже зеленый. Мы бежим дальше, потому что времени мало, все расписано по часам. Но в Десятинном нельзя не остановиться. Сумерки "Ольжиного двора" зазывают, сбивают - с желанного пути. И передышка необходима - на ходу тяжело говорить, а сколько мыслей, сколько слов, и все хотят материализоваться. Тем более Андреевский рядом - там тоже будет не до разговоров.
В поисках киевского чуда, киевского духа невозможно не попасть на Андреевский. Освященный гением Булгакова, превратившийся в культ спуск - все-таки подъем. Чем ниже сходишь по булыжной мостовой, тем шире дышится, тем глубже западает в душу эта кривая улочка, уже изувеченная стрелами строительных кранов, дюралевыми заборами, снующими вверх и вниз иномарками, объявлениями "продам" и "сдается" на покосившихся, ветшающих домах. Заповедник духа русского, по крайней мере один из них - сдаем, как боевую позицию, врагу, сдаем монументальной разрухе, которая, как известно, "в головах"… В этот раз чуда не случилось - слишком ярко светило солнце, обнажая изможденный Андреевский, слишком яркими оказались воспоминания десятилетней давности - о нем же. Их уже не узнать - и Одессу, и Киев, бедные роскошные старые города…
И снова - в метро, и потом в погоню за ускользающими поворотами, коваными балконами, киевским модерном - по Ярославому Валу, по Рейтарской, по Олеся Гончара. К соратникам и друзьям - в библиотеку им. Шварцмана - чтобы зайти в один из залов и вздрогнуть, и почернеть лицом: здесь, вот на этом месте, Юрий Каплан подписывал мне членский билет Конгресса литераторов Украины, улыбаясь, широко, всей душой, как он один мог. Здесь, в этой библиотеке до сих пор светится все светом его улыбки. Я не плачу. Здесь нельзя.
И снова - на Вал. Чтобы замерло сердце возле того самого дома, на месте которого Сикорский - настоящий Сикорский! - испытывал свои модели. Я скажу так - кормил полетом своих механических птиц. Или даже так: жил свободой неба… Пусть он велик и всемирен, но в этот момент, когда я нажимаю на кнопку фотоаппарата, он мой. И делюсь Сикорским только тогда, когда мимо почти прошли, когда можно разглядеть этот дом обернувшись: здесь жил… Почему? Я не знаю.

6.

Мы бежим, бежим, бежим, влетаем на Крещатик… После Крещатика долго нельзя потом ходить - да простят меня одесские патриоты - на Дерибасовскую. После столичного размаха сталинского ампира, после невесомой тяжести всех этих - десяти? двенадцати? - этажей Дерибасовская такая "маленькая… и по три". Скромной ее не назовешь - город южный, но и на величественность не потянет. Двух-трехэтажная, приземистая, крепенькая, в пять одесских кварталов, а они, в свою очередь, в два-три дома, а те и вовсе в пятнадцать-семнадцать осей, то есть окон. Нашу, одесскую, Пушкинскую я люблю больше…
Нагруженные книгами, заблаговременно изъятыми из камеры хранения, поднимаемся по Городецкого. Ближе к театру замечаем милиционера - он отмечает сначала сумку, а потом уже нас. Остановит? Не остановит? С грузом, больше напоминающим террористический, чем книжный, медленно шествуем мимо, поднимаемся мимо Дома с химерами по лестничке. Тяжело. Отдыхаем. Милиционер поднимается вслед за нами. Какие мы террористы? Поэты…

7.

И, собственно, Банковая, 2. Внешне особняк не поражает изысками, но внутри он уютен, и - несмотря на помпезность отделки зданий такого типа, мил. С собственным привидением. Глубокий зеленый успокаивает, лестница уводит наверх, в зал, который на три часа - наш. Выступать в чужом городе, без родных лиц и родных стен - волнуемся ли? переживаем? Так устали, что на это сил уже нет. Только голос бы не подвел, только бы голос - потому что есть такое стихи, как не верно поставленный голос души? В зале несколько лиц знакомых - вживую и виртуально, но незнакомых все-таки больше. Все ли они превратятся в слух, когда наши начнут читать? Многие.
Я сижу в зале, слушаю одесситов, приехавших выступать в Киев - Сережу Нежинского, Алену Щербакову, Аню Стреминскую, Владу Ильинскую, Полину Тараненко, Викторию Колтунову, Сережу Главацкого, и понимаю, что ими - горжусь. Что они тоже - настоящие! Что все вместе собранные в этом месте и времени они со-творяют событие. Как сказал бы Андрей Битов, "происходят"…
Нет, жизнь не в том, чтобы увидеть как можно больше музеев и чучел, городов и улиц, рук и лиц. Жизнь в том, чтобы произойти - в дебрях чужих судеб, чтобы отозваться в глубинах других сердец, чтобы остаться - словом. Я хочу верить в то, что мои одесситы - останутся. Что уже - остались. Не ругайте меня за патетику, просто я люблю их, и в них - верю.

8.

После выступления вечер превращается в блиц - лиц, рукопожатий, слов, номеров телефонов, e-mail'ов. Мы снова летим, уже в окружении киевлян - к вокзалу, к вокзалу. С тортом и цветами - так трогательно, так славно. Пятеро наших едут обратно, трое - остаются. Я завидую им, я хочу еще Киева, я хочу здесь - остаться… Снова кто-то не-местный спрашивает у нас, как проехать куда-то.
- Да мы сами такие же, - отвечаю. Подходим к метро. Все-таки Дантового в нем больше, чем всего остального, классики правы.
Путешествие - на выдохе, на исходе. Маленький хвостик его мы крепко проспим. И во сне уже промелькнет мимо и жмеринский фрегат, и блистающий подстаканник, и призраки, призраки, призраки Киева, которых мы и привезем с собой - в Одессу.

Евгения Красноярова