- Что ты молчишь?
- Я? Ничего. А что?
- Что ты смотришь?!
- В смысле "смотришь"? Стою себе и смотрю. В даль. Объявление вон читаю. А что надо делать?
- Какое объявление? - тупо спросила Оля, по инерции продолжая допрос, который, как она уже видела, становился все более бессмысленным.
"Глыба, а не человек", - подумала она и тут же удивилась девичьей банальности и своих вопросов, и своих мыслей. "Я ведь умная, - успокоила себя Оля, - Жака Лакана, вон, читаю: ведь не всякий же его читает, правда?" - спросила она у себя, - и ей стало смешно.
- Объявление за твоей спиной, на стенке, - невозмутимо объяснил Вадим, сверля ее спокойной иронией темно-синих глаз. Она знала, что этого его спокойствия, явно мнимого, хватит, тем не менее, надолго.
Что-то такое она подумала о нем, только что? Ах, да. "Темно-синие", - это не его глаза, у него-то как раз они вполне банальные, серенькие, праведно-бесстыдные и в общем респектабельные - не подкопаешься, - просто любимые, а у любимых какие еще могут быть глаза, кроме темно-синих? На ум лезла всякая попса. Опять стало судорожно смешно.
Странно: она всегда боялась громко смеяться в кругу близких людей. Ей казалось это чем-то неаккуратным, не совсем пристойным и даже вульгарным. Смех - способ утвердить свое Бытие вопреки Небытию. Защитная маска. Кошение под дурака в том случае, когда ум обходится слишком дорого. Подсознательный холодок страха под лопатками, похожий на предчувствие крыльев. Ей говорили, что она раздает свой смех всем подряд: это было правдой. Именно поэтому, она боялась делать то, чего больше всего желала: смеяться с любимыми людьми. В какой-то книге она прочитала, что большое чувство подчас рождается из общего смеха, создающего волшебную иллюзию занавеси, кисеей отделяющую родственные души от тел мира сего. Такой смех казался ей священным, таинственным, безоружным - и она боялась испортить его красоту чем-то откровенно некрасивым, например гримасой своего лица. Ее верхняя челюсть явственно выдавалась вперед, создавая впечатление заячьего прикуса, за что в школе ее нередко дразнили "кроликом", вселив в нее ублюдочное чувство собственной ущербности по сравнению с теми, кто не читал Лакана.
- Какое объявление? - тупо повторила она, стряхивая ворох неприятных детских ассоциаций.
- Я ж говорю: флэшки дешевые, прямо со склада: неплохо было бы приобрести.
Так. Ощущение неумолимо надвигающегося поражения.
Объявление действительно висело где-то на другой планете, за ее спиной, рука отекла от поручня, и поворачиваться к нему, разгребая спертую тесноту вагона метро, не хотелось. Да и никакие флэшки ей были не нужны.
Даже Лакан.
Даже жизнь.
Ей был нужен он, Вадим.
- Тебе не надо? - спросил он, и Оля в который раз удивилась его бездушию. "Видит же, собака, что я мучусь от адской боли, видит и молчит". Когда-то в детстве она любила слушать интимные разговоры своей бабушки и разведенной мамы о "сволочах": тогда этот образ казался ей самым привлекательным в мире.
- Знаешь, - начала она исподволь, - у Жака Лакана, французского психолога-структуралиста ("зачем я объясняю, он же умный: он же сейчас, как самец, начнет надуваться..."), есть такой образ: Воображаемое. Это то, как мы придумываем себя и свою жизнь. Оказывается, Воображаемое и составляет центр нашей самости.
- Да я не люблю всех этих, - неопределенно ухмыльнулся он, и ей опять по привычке стало стыдно, как бывало всегда, когда она умничала перед ним.
- А что ты вообще любишь, кроме своих шор?! - неожиданно выпалила она.
- Ну, знаешь... - он призадумался. - То, что тебе кажется шорами или догматизмом, вовсе не обязательно таким и является.
- Ну, конечно: а я - заблудшая овца в стаде. - Иронически подытожила Оля.
- Я этого не говорил...
- Значит, я сама сказала.
- Оля, - в укоризненной мягкости его голоса ощущалась твердь судьи перед оглашением приговора, - давай не будем разводить эти... ну, к чему это все, а?.. Что плохого-то?..
- А что хорошего? - Голос полился, как вода из ведра. - Что хорошего? Знаешь, что меня в тебе больше всего раздражает? Твоя ортодоксальность. Я знаю, я вижу, я чувствую, что ты глубоко несчастлив, что ты никогда не сможешь быть счастлив, потому что ты не можешь вырваться, не можешь стать выше своих предрассудков. Ты живешь приоритетом Идеи, вычитанной в Книге, и по этой идее оцениваешь и впускаешь в свою жизнь людей, отбирая их в первую очередь по всему внешнему, по всякой шелухе: религиозным убеждениям, политическим симпатиям, интеллектуальным вкусам... Так ты становишься, все дальше и дальше от Души, которая есть средоточие Бога, от всего глубинного, внутреннего, тайного, где и кроется Истина...
Странно, что словам ее не приходилось продираться, сквозь гул и рокот метро: все было слышно так отчетливо, как в тихой - с тикающей кукушкой - комнате.
- В чем же Истина?
Его вопрос прозвучал неожиданно по-библейски, и Олю опять залило мучительным ощущением собственной неправоты.
- Истина... Истина...- язык не слушался, но отступать было поздно. - Истина в том, что... Я люблю тебя!
Когда она это выпалила, сведя философские диалоги к банальной бабьей истерике, ей стало легче.
Стоп. Спокойно. Спокойно.
В зрачках у него промелькнула странная смесь нежности, польщенного самолюбия и страха - и тут же исчезла, как отраженный в окне огонек свечки, который проносят через комнаты.
Последний раз такое чувство у нее было тогда, когда в доме отключили электричество аккурат накануне сдачи весьма важного доклада - и она не успела его дописать, что называется, "по независящим от нее причинам".
- Олечка, - по мягкости интонаций было слышно, как он собирается с силами, - ты - очень хороший друг, ты добрая, честная, ответственная, ты - плечо, ты...
- ...всегда рядом? На меня "можно положиться", но "извини, ничего больше я тебе предложить не могу",- веселый, обреченный вызов, с которым она закончила за него фразу, звучал как соломинка, за которую хватается утопающей.
"Сейчас он скажет: "Нет". Скажет? Господи, сотвори чудо!"
- Ну, собственно, - да...
Плач не входил в ее планы, но глаза начали предательски тяжелеть.
"Почему во все книгах о слезах пишут "предательские"? - подумалось ей. - "Блаженны плачущие, ибо они утешатся", так почему люди стесняются плакать, будто их это унижает? Стесняются безответно любить, считая любовь слабостью? Стесняются - давать... Хотят только брать, впрочем, как и я сейчас..."
- Оленька, девочка моя, не плачь!.. - "Все-таки он добрый" - мелькнуло у нее сквозь надвигающуюся лавину боли. - Ты очень женственная, очень милая, родная, очень мудрая! У тебя все будет хорошо.
- Хорошо не будет. Понимаешь, - она с удивлением обнаружила, что доверие к нему так велико, что ей хочется пожаловаться ему как другу на него же, как на любовника, - понимаешь, Вадим, моя трагедия заключалась в том, что в моей жизни никогда (ни разу, понимаешь?!) не было разделенной любви. Я попросту не знаю, что это такое. Люди, которых я любила, которым я пыталась отдать жизнь, почему-то ее не брали. Чем больше я отдавала, тем меньше получала. От этого рождается детский, собачий страх пинка в живот, который тут же прикрывается истеричной, экзальтированной иронией - и вы тогда говорите о такой женщине "Стерва". Какие же вы, мужики, глупые! Истинные стервы не скандалят. Это такие тихие омуты, в которых черти водятся.
- Не злословь, - мягко остановил он ее. - Может, ты и права, но не злословь.
- Прости.
- Возможно, - он призадумался. - Ты не тем отдавала? А, Оля?
- Разве мы должны выбирать, кому давать? Бесконечно мудрая, одухотворенная Богом ткань Жизни сама подводит нас к нашим избранникам, а уж потом мы начинаем думать, просеивать, набрасывая на ее живой, теплый поток умозрительную сетку категорий Воображаемого: Разума, Правил, Идеи, Организации, Гармонии, Духа, Бога, Семьи, Церкви...
- Разве ты не веришь в Бога?
- Я верю в Иоанновского Бога, когда о нем говорят, что Он есть Любовь - и ничего кроме.
- Все сводить к личному?..
- А это не личное. Это наше, общее, вселенское. Это то, что богословы называют Святой Троицей, а атеисты - "общечеловеческими ценностями". Но слово "любовь" - самое нужное, самое точное, не правда ли? Ведь это то, что мы чувствуем, когда начинаем любую формализацию, любое вкладывание нашего сердечного, пышущего жаром, еще горячего чувства, в мертвое, рассудочное русло воображаемой доктрины.
- Доктрина, структура - холодные вещи, согласен, но это необходимое средство, нужное для того, чтобы чувство наше не расползлось в анархию и не превратилось в инстинкт.
Оля с удивлением обнаружила, что разговор малодушно уползает в слишком безопасную, столь любимую ими, мировоззренческую плоскость.
- Наверно, ты прав: главное только, чтобы Средство это не вытесняло Цель, и само не становилось Самоцелью...

***

Вагон замедлял бег и, фыркая и сплевывая, приближался к станции.
- Твоя остановка, Оля.
- Да...
Вагон уже остановился.
- Так, купить тебе флэшку?
- Что? Ах, да. Купи. - Машинально ответила она и, закинув шарфик, похожий на язычок пламени, бодро выскочила в вестибюль.
Вслед:
- Ну, пока!
- Пока!
Она бежала по метрополитену, чиркая каблуками по полу, и удивлялась своей измотанности: как будто самый желанный и самый обреченный в ее жизни разговор состоялся только что не в ее Воображении, а на самом деле...
"Чудные мы, люди".